dxdt.ru: занимательный интернет-журнал

Популярное англоязычное понятие “security through obscurity” можно выражать на русском разными способами, например “безопасность через неизвестность”, или “безопасность с помощью незаметности”, или ещё как-то, главное, сохранить смысл концепции, в которой для обеспечения безопасности используется сокрытие некоторой информации о мерах защиты.

Сейчас традиционно пишут, что упомянутый принцип не работает. И это более или менее логично звучит для “математических” криптосистем, а в других случаях принято спорить. Но сейчас не об этом. Интересно, что все споры обсуловлены происхождением этой концепции. Вот есть такая вполне научная дисциплина: техническая (инженерно-техническая) защита информации. К этой области относятся и методы чисто физической защиты разных помещений, в которых находятся носители информации. Тут незаметность средств и методов защиты как раз повышает безопасность. Банальный пример: если реальный график обхода помещений сотрудниками охраны вывешен на видном месте, а рядом указана схема расположения датчиков различных сигнализаций – то задача по скрытному проникновению в защищаемое помещение сильно облегчается; значит, уровень обеспечения безопасности падает. Вот отсюда и растут корни концепции. Потому что физическая защита информации старше, чем “компьютерная”.

Между прочим, казнозарядные схемы огнестрельного оружия, будучи довольно очевидным решением, известны ещё с 15-16 веков – всякие там бомбарды и им подобные. То есть, это вовсе не придумка 20-го века, как, оказывается, многие полагают. Использовалась, например, приставная камора (это, грубо говоря, такая отдельная деталь, которую наполняли порохом и для выстрела прикрепляли к казённой части ствола). Соответственно, и казнозарядное стрелковое оружие всё это время пытались конструировать, тоже в 16 веке и, понятно, позже.

Но старые казнозарядные схемы, при массовом изготовлении, были неработоспособны на практике, потому что непросто прикрепить камору (без гильзы) к стволу так, чтобы пороховые газы не прорвались при выстреле наружу через щели в месте соединения. А для того, чтобы реализовать хорошую казнозарядную схему, потребовалось придумать унитарный патрон с гильзой, – прочной, но растяжимой (это свойство нужно как раз для запирания патронника), – и воспламеняющим капсюлем. Кстати, в первых унитарных патронах с бумажной гильзой (сгоравшей при выстреле), капсюль размещался внутри, между пороховым зарядом и пулей. Для воспламенения при выстреле длинная игла прокалывала весь пороховой заряд. Это речь о 40-х годах 19 века – тогда “винтовка-игольчатка” уже была казнозарядной, понятно. А позже патрон переделали, введя металлическую гильзу, что позволило отказаться от ненадёжной иглы в пользу современного ударника (капсюль переместили на донце гильзы).

Интересное наблюдение: часто можно услышать рассуждения о стрелковом оружии и его истории, в которых определяющая роль отводится патрону, калибру и типу самой пули. При этом как-то уходит из вида тот факт, что у всякой винтовки, пистолета и т. д. – есть конструктор. Конечно, калибр и патрон – важны. Но конструктор выбирает их из соображений оптимального устройства механизмов оружия. Это особенно заметно, если взглянуть на историю и эволюцию этих механизмов (даже от древних мушкетов к современным винтовкам). Оружие создаётся для достижения конкретных целей, которые определяют конструкцию его механизмов. Выпуск специальных боеприпасов можно наладить отдельно (так уже неоднократно случалось), если преимущества нового оружия компенсируют неудобства от использования нестандартного патрона. Поэтому и калибры, и патроны бывали (и бывают) всякие разные. Но, конечно, влияние стандартизации отменить нельзя, хотя оно тут является чем-то вроде бонуса.

Очевидно, без механизмов, обеспечивающих ведение огня, патрон бесполезен, а оптимальное устройство механизмов – залог надёжности и эффективности применения оружия. И вот именно развитие техники применения огнестрельного оружия определяет всю его историю. Собственно, сам унитарный патрон появился как решение, позволившее применять более надёжные и удобные конструкции оружия – то есть, использовать новые механизмы, с возросшей степенью технического совершенства.

Да, есть баллистика и полёт пули. Для конкретного типа пули, понятно, важны параметры полёта, но вовсе не сами по себе, а лишь в рамках конструкции оружия, которая как раз и задаёт диапазон для “баллистических” параметров. Похоже, что во многом по этой причине – то есть, из-за конструктивных различий в типах огнестрельного оружия, – и появилось современное разделение по распространённым калибрам для пистолетов, штурмовых винтовок, пулемётов.

Продолжение истории можно наблюдать на примере новейшего электромагнитного оружия: вид, форма, материалы снаряда здесь опять подбираются в первую очередь под параметры “разгонного” механизма, позволяющего достичь нового уровня эффективности применения.

Сейчас обсуждают сообщения о некотором секретном малозаметном вертолёте, который, вроде бы, использовался во время недавней громкой специальной операции США на территории Пакистана. Вообще, странно сомневаться, что, например, ЦРУ имеет на вооружении уникальные летательные аппараты, самые разнообразные, собранные всего в нескольких экземплярах. Это обычная практика для спецслужб. Вертолёты, самолёты, модифицированные в той или иной степени – есть и, очевидно, используются. А секретный бюджет в Штатах всегда немалый.

Традиция подобных аппаратов старая. Но всякая огласка если и происходит, то в сильно преломлённом виде. А самая, наверное, нашумевшая история подобного рода – это принадлежавший ЦРУ высотный разведчик U-2, сбитый над территорией СССР 1 мая 1960 года. В тот раз, для прикрытия операции, пока в ЦРУ непонятно было, при каких именно обстоятельствах потерян самолёт, совместно с NASA спешно подготовили ещё один U-2, в “особой” раскраске (типа, это всё “насовские” самолёты). Я более подробно писал об этом случае раньше: “История с покраской U-2“.

На фото ниже – автомобиль из 1914 года. Классический, то есть. На второй фотографии – обратите внимание на одно из колёс (выделено), там единственная шина “повышенной проходимости”, все другие шины как-то не блещут протекторами. Так вот, раньше были другие требования: “…по крайней мере на одном из колёс одной оси”:

(Фото: LOC, на шину внимание обратили в потоке Flickr.)

А вот кстати, контекст, в котором развиваются идеи противоракетной обороны, – он сложился в 50-х годах прошлого века. И это важный контекст. Во Второй мировой с ПВО сложилось всё очень плохо, противостояние выиграли бомбардировщики: как известно, их налёты наземная ПВО вообще не могла остановить, да и истребители не особенно помогали (особенно ночью). При этом появилось атомное оружие, средством доставки которого также являлась стратегическая бомбардировочная авиация.

Как раз эта угроза и привела к очень быстрому развитию ракетной ПВО, потому что нужно было надёжно прикрыть города от потенциальных налётов небольших групп бомбардировщиков, которые могли иметь катастрофические последствия. Сделать это истребителями – нереально, потому что потребовались бы постоянные дежурства большого числа самолётов в воздухе. Управляемые ракеты “земля-воздух” проблему решили, к середине 50-х.

То есть, ситуацию переломили и возник, как минимум, паритет средств ПВО и бомбардировочной авиации. Бомбардировщики уже не имели шансов просто так прорваться к стратегическим целям, потому что такие цели прикрыли кольца зенитно-ракетных комплексов.

Но параллельно развивалось направление, позволившее в 60-х принять на вооружение межконтинентальные баллистические ракеты. Ракета – не бомбардировщик. Продолжение развития, думаю, понятно. Это и есть контекст современной ПРО.

Кстати, первые вычислительные системы распознавания речи конструировали ещё где-то в 60-х годах прошлого века. С тем чтобы решить исключительно практическую в своём роде задачу эффективного использования мощностей аудиозаписи для систем прослушивания переговоров. Задача вот в чём: есть возможность прослушивать некий важный канал речевой связи (организовали, скажем, утечку); канал используется интенсивно, а полезные сведения могут содержаться только в небольшой части переговоров, которые и нужно записывать. Автомат мог бы распознавать голоса участников переговоров, узнавать важных персон и включать запись только когда именно они общаются.

Экономится магнитная лента. Ну или там проволока, не так важно, что именно. Для 60-х это весьма важная экономия, потому что записывающее устройство установлено, например, прямо в линии, в каком-нибудь колодце или туннеле, забирать и заменять кассеты – то ещё приключение. Время записи принципиально мало, потому что сверхкомпактных микроэлектронных ОЗУ ещё нет, а проволока (ну, хорошо, лента) – она очень быстро заканчивается.

Подобную систему распознавания, – или точнее её будет называть системой “узнавания”, – работающую в качестве триггера, в теории можно сделать чисто аналоговой. Но вот чтобы свести к разумному значению количество ложных срабатываний нужно отслеживать и анализировать звук на некотором временном интервале, то есть, просто по одному “срезу” сигналов в фильтрах качественно идентифицировать говорящего не получается. (Останавливать запись, наверное, можно, используя стандартные командные сигналы, которые присутствуют в канале.) Реальная эффективность подобных систем не ясна. Часто рассказывают, что большие по размерам опытные образцы не справлялись с задачей: триггер срабатывал слишком поздно – важный человек уже заканчивал разговор и вешал трубку.

Сейчас, когда компьютерное распознавание речи достигло нужных высот, проблема с временем записи потеряла актуальность: записывать речь в компактное устройство можно месяцами и годами, всю подряд. И при необходимости выбирать нужный фрагмент позже.

На фото из коллекции Библиотеки Конгресса – испытания летающей лодки Wright Aircraft Company, 1913 год:

Понятно, что в канве течения времени и развития истории, не вызывает особого удивления факт широкой распространённости мнения будто реактивная авиация – это очень новое и практически суперсовременное явление. Хотя в реальности-то реактивные самолёты воевали во Второй мировой.

Оказывается, ещё хуже ситуация с преломлением истории реактивных двигателей. Почему-то считают, что прямоточный воздушно-реактивный двигатель, уже на уровне идеи, – это очень современное изобретение. А между тем такие двигатели, в том числе и в разрезе применения на сверхзвуковых летательных аппаратах (сейчас это самое перспективное направление, для гиперзвуковых ЛА), теоретически изучались ещё в начале 20-го века. Практические работы по прямоточным двигателям проводились уже в 30-х годах 20-го века.

Вообще, идея с нагнетанием воздуха (окислителя) в камеру сгорания непосредственно скоростным напором – она довольно-таки очевидна для специалиста. А в начале 20-го века реактивным движением занимались одни из лучших умов. Собственно, поэтому тогда же уже были известны все основные типы реактивных двигателей: ракетные, различные воздушно-реактивные: прямоточные, с нагнетателями (турбореактивные), пульсирующие. Но вот создание эффективных и, при этом, практических двигателей – затянулось. Гиперзвуковые прямоточные вот даже и сейчас не умеют. Такая ситуация только лишний раз указывает на то, как далеко может быть от теории и экспериментального образца до массового внедрения.

(На картинке – F135, Pratt & Whitney)